Давно остались в прошлом «чистки», репрессии, все, с чем ассоциируется политика Сталина. Но тысячи семей хранят в памяти воспоминания о том страшном времени, когда по приговору или и вовсе без суда и следствия срывали их с насиженных мест и целыми деревнями отправляли в неизвестные края. Север нашего района стал для многих из них пристанищем на десятки лет, для кого-то – и второй родиной. И хотя на дворе новый век, годы жизни, искалеченные судьбы не вычеркнуть. И этот рассказ, в основу которого легли воспоминания жителя Пихтовки, бывшего ссыльного поселенца Александра Григорьевича Димитреско – малая толика той летописи жизни.
Лето 1941 года. Все деревенские на покосе, в домах остались малые дети да немощные старики.
-Бабуль, смотри, цыгане едут, - вдруг закричал пострел лет четырех, показывая на дорогу.
Прикрыв от солнца глаза, старая проводила взглядом повозки с людьми в необычных широких шароварах, белых рубахах под жилетками, высоких бараньих шапках, перекрестилась:
-Нет, не похожи на цыган. Без шума едут, видно, сосланные. С юга откуда-то, ишь, разряженные какие.
Подбежали к старухе ребята, за которыми она присматривала, глядят на повозки. А с повозок на деревню равнодушно и устало поглядывают их ровесники, старики, женщины и мужчины с изможденными лицами. Скорбно скрипят колеса, тяжело дышат лошади, волоча скарб. Кое-где, облегчая ход, взрослые идут пешком.
С ними шагает и 16-летний Саша. Нет сил думать о том, что ждет впереди, только мелькнула мысль: «Счастливые, дома живут, никто никуда их не гонит». Казалось бы, малость совсем, но у ссыльных отняли и эту малость. День за днем, деревня за деревней, добиралась эта партия до затерянной в таежной глуши Пихтовки. Среди них - семья кулака, 67-летнего Георгия Дмитриевича Димитреско: жена, 60-летняя Мария Александровна и сыновья - 20-летний Владимир, 16-летний Александр и 12-летний Константин.
Жизнь сломалась враз, так, что не успели и задуматься, что произошло. Кажется, еще вчера она шла по накатанной тропинке, в привычных хлопотах. С тех пор, как Молдавия (Бессарабия) вошла в состав Румынии, у семьи Димитреско оказалось шесть гектаров земли, на которой работали все от мала до велика. Отец, военный портной, получал небольшую пенсию по возрасту, старший из сыновей работал сапожником. А младшие ходили в румынскую гимназию.
Ох, и боялся Саша строгих учителей, ставивших их на колени за невыученное задание, исключавших на несколько дней из школы за то, что разговаривали на русском языке, а не на румынском, применяли физические «меры воздействия». Как он боялся идти на занятия однажды, опоздав из-за домашних дел. В тот день ему крепко досталось от отца за малую провинность. Только тот закончил порку, пришли из класса два ученика, узнать, почему их товарища нет на занятиях. Такой был порядок - обязательно посылали кого-то узнать причину отсутствия. Шагал Сашка между ними и думал о своей горькой доле: отец отлупил, еще и от учителя достанется за опоздание. Слезы по лицу размазывал, но шел.
Сейчас парень улыбнулся своему тогдашнему горю: увидев его, несчастного, избитого, учитель, хоть и строг был, но ничего не спросил, просто усадил на место и не стал наказывать. Понял, видно, что неспроста задержался мальчишка. Впрочем, педагоги знали, что большинство их подопечных до занятий успевало помочь управиться по хозяйству, намыть овощей и фруктов на продажу, а то и в огороде и на поле поработать. Вставать приходилось в пять утра, но жаловаться на это и не думали. Чтобы выжить, нужно работать - эту истину знали все. В семье Димитреско держали корову, лошадь, выкармливали поросят, овец, птицу. Сеяли пшеницу, кукурузу, сою, овощи.
А когда Молдавия вошла в состав СССР, их семья, как и многие другие, оказалась причислена к кулакам. И сейчас труд ради нормальной сытой жизни, ради того, чтобы выучить детей грамоте и счету уже не казался тяжелым, руки скучали по земле, которую у них отняли, по крестьянской работе. И в гимназию Сашка ходил бы с удовольствием, учил бы латынь да французский, только бы вернуть все на свои места. Он покрепче стиснул зубы, чтобы не зареветь, как пацан, не расстроить еще больше мать и младшего брата. И так всем тяжело, неизвестно, что с отцом, жив ли? Его отправили вообще в неведомые земли, в Коми АССР.
...Вот и миновали деревеньку, снова потянулись поля. Далек был путь у несчастных - из Молдавии по суровым сибирским краям, - но теперь он почти на исходе. Табором остановились на ночлег неподалеку от деревни, между хлебных посевов возле березняка. Самые пронырливые из местной детворы подглядывают за незнакомцами из придорожных кустов, вслушиваются в нездешний говор. А усталым путникам не до любопытной ребятни. Распряженные стреноженные лошади пасутся в березняке, а рядом с повозками отдыхают женщины, подростки. Горит костер, на котором в закопченном котле варится пустая похлебка. Впрочем, многим не до еды - успеть бы немного поспать до рассвета, чуть-чуть отойти от многокилометровой тряски.
...А утром разбудил старуху не первый солнечный луч, а тихое лошадиное ржание за деревней, скрип колес по неровной дороге.
-Поехали дальше, сердечные, - проскрипела старуха, перекрестившись на образа, и пошаркала управляться по хозяйству. У всех своих дел, забот, своих бед хватало, чтобы думать о судьбе несчастных, бредущих по тракту Колывань - Пихтовка. Мало ли их было и еще будет?..
-Вон она, Пихтовка, - раздалось с первой подводы, и усталые путники наконец увидели крыши домов, словно спрятанных среди могучих деревьев.
Здесь заканчивался их долгий путь, здесь предстояло начинать и новую жизнь. Всех ссыльных поместили в здание школы, решая, где кому жить и работать. Старший из братьев, сапожник, остался в этом селе, в мастерской артели «Северный луч». А остальных членов семьи Димитреско отправили в Дальнюю Поляну, в колхоз «Труд». Спецпоселенцев обязали дважды в месяц являться в комендатуру для отметки.
Не в благодатный край ожидали попасть ссыльные, но и не в такую нищету, какая царила в этом колхозе. Однако на жизнь жаловаться было некогда - нужно было зарабатывать хоть па краюху хлеба. Дали Александру работу - сено косить. Дело незнакомое, поначалу чуть пальцы не обрезал. Но духом не падал, научился косой махать не хуже остальных. Нашлась работа и для 60-летней Марии Александровны - жать хлеб, вязать снопы. Делала она это быстро, сноровисто, умело, ведь всю жизнь крестьянствовала.
Как-то подошел к Саше бригадир, посмотрел, как парень работает, а после кивнул на пару телок:
-Будешь обучать их вместо лошадей работать.
-Да не умею я такому делу учить, - испугался парень.
-А ты постарайся, - оборвал бригадир и пошел по своим делам.
Ну и натерпелся с этой скотиной молодой Димитреско, даже вспоминать не хочется, сколько сил и нервов потратил! Но обучил.
-Теперь на них и работать будешь, - принял его работу бригадир и отрядил зерно возить и картофель сдавать в Пихтовку.
Русскую речь в семье Димитреско понимали хорошо, ведь это был родной язык матери. В их семье разговаривали свободно и на румынском - языке отца, и на русском. Когда-то Сашу наказывали за то, что в гимназии мог переброситься парой фраз на этом языке с товарищами. А сейчас он благодарил судьбу, что не приходится искать переводчика, чтобы понять, о чем ему говорят. А ведь многие из их спутников ни слова не могли ни понять, ни вымолвить. Работу им давали соответственную, низкооплачиваемую, самую тяжелую.
Впрочем, Александру тоже было нелегко. С утра пораньше бежал к своим телкам, чистил их металлической щеткой, как приучил когда-то отец, заставляя ухаживать за своей скотиной. Потом, перед дорогой, смазывал оси телеги, чтобы колеса лучше крутились, запрягал животных и отравлялся по порученному делу.
...- Сегодня на мельницу, - передали ему приказ.
Сашка скривился - не любил он поездки на мельницу, почему-то всегда при сдаче на склад муки не хватало. Кладовщик ругался, а ведь парень ни грамма не отсыпал себе. В этот раз кладовщик подозвал его к себе перед поездкой:
- Смотри, парень, повнимательней за напарником. Ты, мне говорили, не воришка, а ведь на тебя недостачу запишут...
Доехали спокойно, перетаскали зерно, и тут один из напарников дернул его за рукав:
-Беги скорей, гусей отгони, наш овес едят.
Сашка бегом к телеге, хворостину схватил, гонит подальше птицу, и тут на память пришли слова кладовщика. Он скорей обратно, - а напарник уже мешок муки к весам тащит, чтоб продать. Александр будто онемел от такой наглости, а мужик с лица изменился, мешок бросил и ушел к телеге. Домой ехали молча, не глядя друг на друга. Пропадать мешки с того дня перестали. Первый отчетный год закончился для Александра Димитреско нормально.
Так, под бдительным присмотром комендатуры начали отсчет своей новой жизни в наших краях спецпереселенцы из далекой Молдавии.
Как ни старался Саша и его мать, заработать не удавалось. Уж больно небогатый был колхоз, чтобы досыта всех накормить. Свое дело сделала и война, наступили для всех лихие дни.
Пока лето да осень, хоть не много, но кормили в колхозе. Потом Саша возил картофель на крахмальный завод в Пихтовку. Оставит себе штук десять, вернется, набросает в работавшую круглосуточно сушилку. Пока телок распряжет, накормит, та испечется. Несет домой, горячую, аппетитную, слюни глотает. А на квартире, куда их определили на постой, они собирались вместе - мама, брат и Саша - и ели эту картошку, радуясь, что не придется засыпать голодными.
Потом пришла зима - и настоящий голод, от которого теряешь силы, по утрам не можешь даже подняться. Все вещи, какие были, поменяли Димитреско на продукты - картофель, брюкву, свеклу, турнепс. Бригадир, чтобы дать пареньку хоть какой-то шанс на заработную, плату повыше, решил направить Александра на курсы трактористов. Собрались они с товарищем, Василием Ефимовым, попрощались с родными, и поехали, полные надежд на интересную жизнь. Но расставание, к Сашиному огромному сожалению, оказалось для него очень коротким. В раннем детстве он покалечил руку. Внешне недостаток был почти не виден, сам он давно приспособился к ограниченной подвижности суставов, говорить же о недостатке стеснялся. Врачи вынесли приговор - работать на тракторе нельзя.
- Ну, раз вернулся, будем другую работу искать, - решили в колхозе.
И направили парня в коровник скотником, раз с животиной ладит так легко.
Почти развалившиеся ботиночки привычно обмотал сверху суконной тряпкой, сунул в карман вареную свеклу - и бегом в «свой» коровник. Путь стал уже привычным, поэтому темнота раннего зимнего утра не мешала находить короткую дорогу среди кочек и рытвин. Пока бежал, ноги уже прихватило холодом, заныли обмороженные пальцы. Но с этим ничего не сделаешь, обуви потеплее не найти. Привычными отработанными движениями принялся за уборку навоза. Время до обеда прошло быстро, он даже согрелся.
Скотина жевала свою жвачку, переступая с ноги на ногу. Утренняя дойка закончилась давно, а парень до сих пор словно чувствовал дурманящий запах парного молока. Не утерпев, Саша огляделся по сторонам, не наблюдает ли кто за ним, и торопливо подошел к коровенке. Непривычная к мужским рукам корова нервничала, брыкалась. Только изрядно намучившись, надоил скотник со стакан молока, которым и запил скудный обед из свеклы.
Вечером ноги уже не двигались, в глазах темнело от голода, по дороге только и думал - не упасть бы, не замерзнуть. Однако карман приятно оттягивала «добыча»: несколько картошин, куски брюквы. Пока не было свинарки, успел их выхватить из котла, где булькало густое варево для колхозных свиноматок. И сегодня к скудному ужину семьи Димитреско будет небольшая добавка. Это грело душу 16-летнего кормильца.
Жадно глотал куски брат, а мама смотрела на среднего сына, и такая боль плескалась в глазах, что не высказать. Она давно не осуждала его за это воровство голод не тетка, а он не у человека последнее крал - у свиней, которые куда лучше их питались.
- Ты поосторожнее, а то прибьют, - только и сказала, когда принес и выложил на стол помятые овощи.
Он не рассказывал старенькой матери о том, что иногда получает оплеухи и затрещины, если свинка успевает его прихватить с поличным - зачем об этом говорить, еще больше расстраивая ее. Если случалось подобное, он прятался в коровнике и скреб, скреб этот проклятый навоз, глотая злые слезы - такая была его работа, его нынешняя судьба.
Долго так продолжаться не могло. Последнюю свеклу доедали, картошка кончилась - и Костя начал болеть, мать с трудом поднималась утрами. Набравшись духу, Александр отправился утром в Пихтовку, к самому высокому начальству - просить помощи. Изможденный, обмороженный парнишка, топтавшийся в коридоре, так не походил на врага народа, что мелькнула у кого-то жалостливое чувство - выписали ему 8 килограммов муки, картофельных отжимок с крахмального завода. Погрузил все на саночки, только на дорогу выбрался - догоняет девчонка, симпатичная, разговорчивая. Вдвоем, говорят, и дорога короче вдвое, пошли вместе. Дивчина разговорчивая попалась, щебечет, щебечет о чем-то, и жует все время.
«Видно, конфетами карманы набиты, - решил голодный Сашка, - вот и веселая».
- Хочешь, - вдруг протянула она ему грязновато-коричневый кусочек. - Это сера, смола. Жуешь, и не так есть хочется...
Дальше шли, оба работая челюстями. И хоть теперь Сашка, понял, что спутница его такая же голодная, разговорчивей не стал. Он думал только о том, как дома напекут они с матерью лепешек и наедятся вдоволь все трое. И ускорял, ускорял шаг, словно ноша добавляла сил...
Лепешки помогли продержаться несколько недель, работалось весело и споро на сытый желудок, но поглядывая на тающие запасы, Саша понимал: скоро, очень скоро опять придет страшное время голода. Война, тяжело всем, на чью-то милость рассчитывать не приходится, надо искать другой путь. И, отпросившись на несколько дней у председателя колхоза, собрал Александр котомку с нехитрыми припасами и отправился искать заработок.
Был в те времена в восьми километрах от Пихтовки поселок Кольцовка, туда и отправился Александр Димитреско. Прошагал 12 километров от Дальней Поляны, в Пихтовке передохнул и дальше - до поселка, где ему и повезло.
- Ну, заходи, чего на пороге стоишь? Рассказывай, зачем к нам пожаловал, откуда будешь? - с добродушной усмешкой разглядывал паренька пожилой хозяин крепкой, теплой избы, куда постучался Саша.
- Я... вот.., - растерянно бормотал тот в ответ, а глазами «ел» крупный отборный картофель, целое ведро, уже сваренный для свиней. - Может, есть у вас для меня работа на день-другой? - решился наконец.
- Сам-то кто?
Ничего не стал скрывать от хозяина, честно и про ссылку, и про отца с матерью, и про страшный голод все выложил. - Да, досталось тебе, малой, - вздохнул хозяин, поглядывая на уже сидевшего за столом Сашку, уминавшего за обе щеки нехитрый, но сытный ужин. Нашлась и работа, с которой управился за положенный срок. Кормили его хорошо, и за то, что сделать успел, расплатился дедушка Чураков (так называл его Саша) с лихвой: четыре ведра хорошей отборной картошки, 5 килограммов муки, две увесистые булки хлеба да зипун из самотканой холстины с шерстью.
- Это мне все? - не поверил глазам парнишка.
- Как до дома довезешь? - остудил его радость Чураков, понимая, что пройти 20 километров с таким грузом будет нелегко. - Сани я тебе дам, мешок тоже, но ведь замерзнет картошка в такую стужу.
А два мешка дадите, дедушка? - попросил, немного подумав. - Я чуть погодя все верну, честное слово...
Стоит Чураков, наблюдает, как натянул его работник один хорошо намоченный мешок на чурку и сверху поливает постепенно водой, намораживая слой льда в пару миллиметров толщиной, ухмыляется: ишь, что придумал пострел. Место, где мешок завязывался, оставалось сухим. Когда промерз мешок как следует, стянул его Сашка - получился цилиндр длиной около восьмидесяти сантиметров, а диаметром сантиметров пятьдесят. Вложил туда сухой мешок, высыпал картошку, завязал, на саночки поставил, сложил все остальное - теперь он был готов идти домой. Тепло попрощался с семьей Чураковых, которые не поскупились, не побоялись со спецпоселенцем дело иметь, и отправился потихоньку. На всю жизнь сохранил он благодарность «дедушке Чуракову», отцу двоих сыновей, один из которых учительствовал в Пихтовке, а другой служил в милиции.
Дома его встретили с радостью, наконец-то снова запахло съестным и в их комнатушке. А колхозники, которые видели, как он свой заработок привез, подивившись чудному «коробу», стали звать его Сашка - молдаван - колдун: не верили, что без помощи нечистой силы сумел картошку до дома незамороженной довезти.
Так дотянули до весны, своей первой весны в Сибири. Собирали молдаване гнилую картошку на полях, терли и делали лепешки
Многие травились, болели от такой еды, а больше есть нечего было. Еще не раз ходил Александр на заработки - где подряжался скот пасти, где дрова колоть. Рассчитывались по-разному: иной раз щедро, иногда - скупо, а случалось, и ничего не давали, обманывали, прогоняли. Но таких, как «дедушка Чураков» не встречал он больше.
Вернувшись как-то с заработков, не нашел он свою семью дома - хозяин прогнал ссыльных с квартиры. Мать, не решившись жаловаться властям, жила в шалаше с младшим сыном. Ночи в тот год были холодные, простудилась женщина, начала болеть. Даже принесенный сыном заработок не смог помочь, совсем ничего не ела начали пухнуть ноги, руки. Схватился председатель, решил в больницу везти, телегу к шалашу подогнали, стали укладывать на сенную подстилку - да поздно. На руках у сыновей, так и не узнав, что навсегда пропал муж в далекой Коми АССР, умерла от голода и холода бывшая кулачка, а ныне спецпоселенка Мария Александровна Димитреско. Василий Ефимов, выучившийся на тракториста и вернувшийся в колхоз, помог похоронить осиротевшим Димитреско мать, еще кое-кто из колхозников поддержал парнишек в горе. Началась сиротская жизнь.
В особо голодную пору как-то не выдержал Александр собрал младшего брата, и не сказав никому ни слова, отправился на заработки в сторону Королевки. Заходили в дома, спрашивали, где и кому могут пригодиться. Младший быстро устал. Оставил его Саша возле поклажи, пошел дальше по деревне один, вернулся - нет мальчишки. Кинулся искать, да никто не видел, куда делся Костя. То ли на какую подводу сел, то ли сманил кто с собой, но пропал мальчик следа не осталось. И так лиха хватили Димитреско, а теперь оставшись совсем один, места не мог найти себе от горя средний сын большой, дружной когда-то семьи. Но назад дороги ему не было - пошел дальше. Остановился в Щукинском сельсовете, по паспорту, сохранившемуся со времен гимназии, о котором никому чужим не говорил. Им в канун окончания обучения выдали этот документ на пять лет, Сашу записали по матери русским. Его и показывал, сказываясь эвакуированным из мест, где сейчас хозяйничали немцы. Про то что жил на спецпоселении, ни слова не говорил, ведь в комендатуре, узнай да доложи кто, шутить бы с ним не стали: наказали по всей строгости военного времени. Жил Александр в деревеньке Боровая, где колхоз был крепкий, люди сытые, земли у всех соток по 80. Нашлось и «эвакуированному» дело - поначалу помогал картофель обрабатывать, капусту, а после Павел Федорович Русанов научил его выделывать кожи скотские, овчину.
Он помог парню немного обжиться, дал кое-какую посуду, а потом на первые заработанные деньги купил в Базое брюки, рубашки, белье.
Обучившись ремеслу, одевшись немного, ушел Саша в Вещинку, остановился на квартире Разумцевых. И тут повезло - семья оказалась дружная, трудолюбивая, большая. Трое детей после гибели на фронте отца и смерти матери остались на попечении 80-летней бабушки. Бабушка приняла и Александра как внука, учила жизни, нехитрым сибирским премудростям выживания, а он, как мог, помогал по хозяйству, подружившись с Василием и его сестрами, полюбив бабулю. Немного успокоившись, обогревшись в этой семье, оттаяв от свалившихся на него бед, стал думать он о своей дальнейшей судьбе.
- Тебе учиться надо, специальность получить, - решили в семье. Узнали про сапожную мастерскую в Кандаурово, где можно было выучиться шить обувь. И по рекомендации правления хозяйства отправили Сашу туда, к Митрофану Федорову. Принять-то тот его принял, да только у самого в семье десять ртов, куда еще и этого?
Привычный к куда более суровым испытаниям, спал Саша на ящике с сапожным инструментом. Вечерами в доме звучали гармонь или патефон, собирались все вместе: дочка Митрофана Мария, которая тогда выучилась на трактористку, сын Степан, тоже отличный сапожник, хотя не было у него левой руки, остальные дети. И места, и тепла всем в этом доме хватало, так что учиться было легко.
Жизнь понемногу налаживалась - сапожничал Саша, выделывал кожи, зарабатывал. И семье Разумцевых, к которым вернулся после учебы, помогал. Саша вступил в комсомол, не раз за добросовестный труд хвалил его председатель колхоза Тимофей Петрович Слабухин.
Обжился Александр, решил к старшему брату в Пихтовку тайком наведаться. Надел солдатскую шинель, подпоясался, руку покалеченную спрятал и пошел с тележкой, груженой картошкой – гостинец повез. И вдруг – милиция.
«Если документы проверят да узнают, что беглый с поселения - не пощадят», - мелькнула мысль. Испугался так, как давно уже не боялся. Но, видно, пустой рукав да солдатская одежда сделали свое дело, даже не остановил его патруль. ^
Посмотрел, как брату живется, решил устроиться на другое место - в Базойский детский дом - учить сирот сапожному делу. Выполнял свою работу, успевал делать заказы, учился и сам работать на деревообрабатывающих станках. На него нарадоваться не могли, пока беда вновь не нашла его. Кто-то, позавидовав мастеровому человеку, донес в милицию, что молдаванин без настоящих документов живет. Приехал комендант, долго воспитывал за давний его побег. Но времена стали добрее, отделался легким испугом. Только и наказали, что велели снова отмечаться регулярно.
Как-то раз пришло письмо на имя Димитреско Александра. Оно проделало долгий путь, прежде чем с помощью знакомых отыскало его в детдоме. Письмо было от пропавшего 6 лет назад брата Кости. Он попал в детдом, как беспризорник. Там его обучили, дали работу.
А потом встретил Александр и свою судьбу, женился на девушке из семьи таких же ссыльных, как они. Свадьба была назначена на 5 марта 1953 года. Молодые супруги, наученные жизнью, боялись, что кто-то узнает о свадьбе в день смерти Сталина, увидит в этом злой умысел и их, еще остававшихся врагами народа, посадят на долгие годы. Все обошлось.
Александр Георгиевич живет на севере района, в Пихтовке. Позади оформление документов о том, что свои 17 лет спецпоселения он отбыл и может свободно менять место жительства. Затем была реабилитация, рождение четырех дочек, работа на железной дороге, благодарности за добросовестный труд и уважение тех, с кем жил и работал все эти годы, заслуженная пенсия. Димитреско старается поддерживать связь со всеми людьми, которые помогали ему в самые трудные годы, изредка выбирается в гости к кому-нибудь из них.
...Как-то раз принес почтальон еще одно нежданное письмо, написанное на иностранном языке. С трудом разобрал латинский алфавит на конверте, и ноги перестали его держать, присел, чтобы дух перевести. Забытые давным-давно буквы складывались в слова почти невероятные. Столько минуло времени, столько всего произошло, а ведь отыскали его однокашники, те, с кем учился в гимназии, просили ответить, рассказать, что случилось с их семьей. С тех пор приходят в дом Димитреско письма с далекой забытой родины, словно весточки из жизни, которую мог прожить и Александр. Если бы не приговор...
Павлухина, Л. Место ссылки: Пихтовка // Трудовая правда. - №86,89-91,96-97.
